Ночью погода переменилась, поднялся ветер и принёс с собой беспокойство. Костёр, вокруг которого стояли нарты, временами почти задувало.

– Не волнуйтесь, Марья Андреевна, – обратился Григорий к Маше, – завтра к полудню будем в фортеции.

Было видно, что девушка пришлась казаку по сердцу и он хотел поддержать её, развеять её страхи.

– А что, если нам встретятся ещё дикие?

– Не думайте об этом. Встретятся – посмотрим. Не впервой… Вас испугала кровь. Я понимаю, такие зрелища не для девичьих глаз. – Он извлёк кисет из кармана и набил трубку. – Но этого здесь не избежать…

– Как ужасно устроен мир, – прошептала она и внимательно посмотрела на его спокойное лицо, осветившееся раскуренной трубкой, затем перевела взгляд на сидевшего чуть поодаль Ивана.

Молодой человек неслышно беседовал о чём-то с Вороном, этим жутковатым туземцем, что так ловко расправился с бросившимся на него врагом. Ни в ком из них не чувствовалось ни беспокойства, ни сожаления. Рядом с ними примостился Алексей. Маше казалось, что её брат немного переживал за то, что не успел принять участия в стремительно произошедшей схватке. Михей не принимал участия в разговоре; он уединился на своей нарте и углубился в раздумья, прикрыв глаза. Все нарты, по распоряжению Ивана, стояли не распряжённые на случай, если пришлось бы внезапно сниматься с места.

– Как ужасно устроен мир, – повторила девушка, разглядывая Ивана; в сравнении с людьми его возраста, которых знала Маша, он был не по годам серьёзен и суров. Умел ли он шутить? Умел ли открывать свою душу? Она снова посмотрела на Григория, у него тоже были мужественные черты лица, но он казался всё же человеком иной закваски. В нём чувствовалась не только смелость, но и великая печаль. – Неужели вам совсем не страшно? Вы когда-нибудь боитесь?